random bliss

I inhabit a world of windows and memory boxes, compartments of dreams, random bliss -- found, stolen, stacked up, stashed away. Off to my English Garden, midday and mid-sentence and mindlessly free. I transcend. Primal, primitive comfort of frames, definitions I build and I break. I play scrabble with Gods. I take notes. I digress. I loose. My collateral, collected images, striking, sobering, glass menagerie -- sharp and fragile and so transparent..lost. And found and smashed into million shards till I'm bleeding, humble, happy, alive. I win. I regress to the books unfinished, moments, motions, emotions. I hold on. I let go..ever wondering off to my endless sea.

"В поисках грустного бэби". Я не помню книги, но помню название. И уже не прочту. А название храню, на поверхности и наготове, как арбалет на взводе. Вдруг сгодится, по случаю, по настроению..Я храню слова как ключи, как отмычки, потому как я войер и вор и за это всегда в тюрьме. И подкопы мои и побеги легки и недолги -- там мой дом и покой с нарисованным очагом. Арсенал амулетов, имен, времен, -- все слова, несвязаны и несвязны. Я сложу их в одну коробку, все смешается в доме, в догадках и домыслах, в поисках грустного бэби.

Я жила здесь

Я жила в этом городе. И в этом доме, и в том, и у моря. Я везде где мой взгляд открывает окно, открывает альбом где на каждой странице дом. Не ломать не строить а просто войти и остаться. Я люблю уходить. Я люблю расстояния и перспективы, вид на море до горизонта. И неубранную постель, в середине дня, и секреты. И ключи на столе. Я люблю возвращаться когда меня ждут. И когда перестали. Наугад. Я люблю маршруты и расписания, и читать адреса не читая карт. Я люблю. В переездах и в ожидании. В тихо-нежных "все, до свидания". Я жила здесь..я все еще помню, я вернусь туда, на прощание.

Burnt by the sun

Veronika

I am lonely today..It is subtle, this vast and vague longing, this haze shrouding me from my day. From a man I love, lost in himself, from a man I used to love, lost in me, bittersweet and belated burden..all the comfort and cheer lost on me today. All is well, for better or worse. Million ways to die..and to not, all reflections of trivial and bizzare nulled by almighty "all shall pass".

Vieux Carre

Радость тихая, светлая, радугой в серый день. Hа картине дом, и сад, и полуденный зной. Наугад, и на смех и грех -- загадать желание -- забегAя, опять, запятая..опять и опять пропаду-прогадаю судьбу на блики, на лики в кофейной гуще.. Что там ?..Что чувствует в театре слепой ? B первом ряду, с белой тростью, один..Vieux Carre. В ожидании смерти -- на сцене темно как на дне, там aгония и лихорадка испуганных душ и тел, вдруг нагих и пронзительно жалких. Слепой не увидит их наготы, только их голоса, их отчаяние. Аккуратная женщина рядом не видит отчаяния, ослепленная их наготой..И все разойдутся, увидев свое и в свое уверив. Так обыденно и случайно как все на свете, как тихая радость и грусть в уходящий пассмурный день.

Окно в мир

Нет ничего более обыденного чем окно. И более загадочного. Постоянное переменное. Сколько хаоса и какофонии обрамляет квадрат окна, строгий, камерный, незаметный и незаменимый. Знает ли сам человек что создал, обживая свой мир ?..Стены, заборы, двери строят чтоб скрыться, уйти от угрозы извне..но не живет человечество в бункерах и подземельях, что же сильнее страха ?..Воображение. Любопытство. Необходимость движения или его иллюзии -- сублимация жизни -- в окне/мониторе  -- непрерывность и неделимость реального и виртуального. Наугад, на свет, навигация.. анимация на экране -- дождь и снег в окне, дождь и снег во мне. Ожидание. Окна открыты всегда, даже когда закрыты, окна прозрачны, в них день переходит в ночь переходит в дом переходит в тень на стене от окна..Окна купе вагона, жизнь в транзите, в переходе границ не сХодя с перрона, с дивана, наблюдая и обживая страшный сказочный мир извне. Город мертвых полон домов без окон, склепов, слепых и темных. Смерть в остановке движения, в ненужности окон и ожиданий и перемен. Окно в мир. Тот кто жил в большом городе знает и любит уют светящихся окон, и легкость с которой душа обживает, крадет, кладет в карман вдруг увиденный чей-то неплотно зашторенный быт. Встать у окна надолго и комната станет улицей, улица станет комнатой.. Мир разделенный на день и ночь, на одиночества, соединенный окнами, окнами примиренный и впущенный в дом..

От звонка до звонка

Я скучаю по телефонным будкам, старым, пахнущим пылью, железом, чужим дыханием, за дверьми которых немеет хроникa улиц, за мутным стеклом -- покой, в центре мирa, наедине с собой. Их прозрачность и их невидимость тем кто движется дальше, мимо, невесомость паузы в городском шумовом потоке. Это были машины времени, соединявшие точки отсчета, точки соприкосновения. Две копейки и вот ты снова на карте, вот твои гудки-позывные, вот дальше проложен маршрут. От звонка до звонка до прибытия. И выбор открыть эту дверь..или нет. Выбор должен быть. Связь должна прерываться, без этого нет ожиданий. Не Летучий Корабль, не Тардис, не ДеЛориан..Телефонная будка. Статична и буднична как наблюдательный пункт, до щелчка..и неуловима после. Их больше нет нигде, все заполняет город, и телефон в кармане, связь непрерывна. Без пауз, без неизвестных, все здесь и сейчас и нет больше "между". Целого пласта времени нет, будто не было. Где они, эти часовни больших городов, их часовые, на страже таинства и уединения ?..Жаль.

Я дежурю

Все мои чаяния рано или поздно сводятся к тому чтоб меня "отпустили". Не важно куда. В поездку, с работы, из дома, из плена, из нелюбви и тревог. Нет ничего прочней оков условностей, привязанностей, всех этих длинных теней-плетеней.. Звонки, визиты, вопросы, ответы. Расписания и календари. Почти всегда известно где я. Я дежурю. Охраняю статус-кво де-жур. Жду когда кончится смена, скучаю. Я проваливаюсь в редкую свободу как в черную дыру, и если вдруг никто не знает где я -- живу, дышу, теряюсь в незнакомых местах и напрочь забываю о времени. Все реже. В вечно семейной, работающей, опаздывающей везде и легко ранимой мне живет тихий упрямый мигрант-одиночка, верный своим привычкам и мало чему еще. Он (а я точно знаю что это ОН) любит прогулки и наблюдать, и читать в пути, и сХодить с перрона, и открывать ключем дверь, и смотреть в окно..он спокоен и счастлив, пожалуй. Иногда мне кажется что живет из нас именно он, -- я его прячу, я -- фасад, за которым он недостижим и свободен. Иногда я боюсь его, чаще завидую, редко -- гоню, и боюсь прогнать навсегда как боюсь "навсегда" всего. А он ничего не боится.

Открыть окна, впустить ветер, пустить кровь. Скоро. Вычистить, вышвырнуть лишнее из головы, из дома. Найти пропажу. Пропасть надолго. В доме одни зеркала, в зеркалах непокой. ПрОпасть моей пустоты небездонна, в ней не исчезнуть, и не укрыться, а только маяться призрачным раем, Маем. Пусть. Я понимаю, молчу, молча листаю книги, не видя слов, не читая..И от вина не пьянею, немею и тлею, трезва как мертва. Дотемна, до сна, до утра и опять, ждать весны и вербы и веры. Не переписывать черновиков, не перечитывать писем, не знать, не искать, только ждать, только в такт, только так.

В ожидании

Прости мне мой каприз. Мими поет, грассируя и встряхивая челкой..давно и далеко. Прости-прощай, печаль с плеча чужого..Что сделалось с тобой в хандре и в лихорадке ?..Кто поселился в этих зеркалах ?..Она другая..много лиц и все не те..как быть без той, одной, живой ?..Ты прогнала ее..теперь жди чуда и прощенья -- смиренно, трепетно, и может быть напрасно. А все же жди. Весны и ветра в поле. Белые цветы, как белый флаг на черный день, сигнал к капитуляции..дыши. Французский ли каприз или вселенский, все-женский, "рardonne-moi...reviens moi comme avant.." 



Переменное

Осень будней -- затяжная, сонная..между суетой и пустотой. Перемирие..Перебежками, от тепла к теплу. Вне любимых глаз, в нелюбимых, вне ночных хмельных разговоров -- ни жива ни мертва -- невидима. В бесконечных кругах до поры, до любви, до весны..а моя весна как война..нет покоя, и нет меня. Есть отражение -- тепла,  движения. На золотом моем крыльце -- царь, царевич, король, королевич..
Я играю на грани, на поражение, и побеждаю, нежданно, как данное -- данное мне переменой времен.

Still

Be still my heart..It's back, this flutter, haunting me, this war. The comfort of words I inhabit as if they were shelter, words of love that I wear like armor -- immortal, invisible, invincible to despair for a moment in time. Time stands by when I'm flying high, when I'm flying. Be still my heart..Words fall off as dead leaves, spiral down and out.. I am falling..apart, away. I'm in mourning of something that passed while I slept, of small hope of comfort of calm. For a moment in time, for a change. I'm the keeper of all premonitions, I see and I wait.. With my keepsakes as proof that I lived and I loved and died trying. My Necropolis. In my dreamy white, and my basic black, I am turning grey.. Words of warning, so many words..rest in peace. I'm the inn keeper, I hold the key.. to encrypted messages sending me back on a whim, on a cold night like that..on a long flight, love me to death..so be it

Мне голос был..

Если уехать, уйти, уснуть -- вне привычных планов, маршрутов и позывных вечно ищущего тебя мира, можно поймать вдруг частоты мира иного, увидеть невидимое, невероятное -- потустороннее. Это нельзя найти. Это находит тебя и ведет туда где и был и не был, и вот ты причастен тайне, и раз удостоился чести -- бери, все бери что увидишь, что унесешь..и назад и вниз не смотри..Есть фрагментарная память событий, на грани -- память не очевидцев -- мест и вещей..это вечная память. Там где жизнь переходит в смерть иногда остается след, ощутимое нечто..страх, крик души. Возможно оно привело отца год назад в Михайловский замок. Он провел там ни чем не приметных полдня, только с тем чтоб наутро, засветло, никому не сказав ни зачем ни куда и не помня пути, полусонным вернуться к пруду и снимать его темную мутную воду, кадр за кадром..и так в полусне же вернуться домой и лечь спать. Этот снимок увиден им месяц спустя..всмотритесь, в двести лет непокоя этой воды, будто в зеркало..заговор, смерть, и вокруг пастораль..Бедный Павел.

Farewell

Bookman's Alley is gone. This was my refuge once, my borrowed space..it held volumes of life, printed, photographed, salvaged, bound and stacked up high.. taxidermy, keepsake time capsules, and memories, mine alone -15 years' worth..of mid-day drop-ins, muted talks, random finds..quiet happiness of being alone. That was a gift, a hand-me-down I wore like I wore his jacket, cozy and torn and too big to fill. I have later shared it with others, as if it were a path, a passage that defined the rest of the way. Random diaries, moleskins, scrap notes -- few had postcards tucked in, flowers, photos..why would anyone ever abandon these ?..I'm convinced when you toss dead man's diary --  he dies twice..I keep letters forever, some 20 years old, some are new..I will read them again some day, and time will stand still for as long as I read, time is lost on old letters and books. Time was lost on me at the Alley..A sink hole, that place, only it trickled slowly, down and deep, and by now, away. Crossed the gait, as I like to think -- haunted, blessed and burdened by memories trapped. Its alive as ever, a portal, immortal. A thread of a hand-written note floats in time -- unabridged, and simple, and free.

Veronika singing Hey Jude

Джинн пивной банки

Я живу здесь уже давно. Годы переездов сложились в один бесконечный процесс. Все свое с собой, а все мое это память, памятки..здесь было то-то, тут кто-то..Где-то в этом узнавании и есть Дом. Бывало возвращалась туда где жила когда-то, с разницей в годы и в несколько жизней, отступив назад, до осознанного. Осознанное мое стихийно и фрагментарно. Новые старые адреса. Возвращаюсь туда словно в поиске оброненных ключей..Ничего необычного, но один из них мне особенно дорог. Не столько прожитым в нем но привезенным с собой, из чужого книжного детства. 

1991, Февраль, север Чикаго, Диван -- квартал эмигрантов. Пестрые сари под парками, голые пятки, снег..пейсы, ушанки, хиджабы..Холодно. Перебежками, мимо  витрин, банки, бублики, сдобные запахи, кофе-чай..Рынки греческие, пакистанские, и сирийские ювелирные.. 

Книжки-брошки-матрешки-слоники -- на квартал на грош пятаков..Тонкий звон дверных колокольчиков, дальше к югу -- громче, теплей.. Зеркала, манекены, ковры..Вот Бомбей Базар, вот Каштан, вот ашрам -- вот такой шайтан-караван-Диван. Питер, камерный, строгий, таял в памяти как мираж.. Болливуд, раззолоченный и разгоряченный, коптил новый мой горизонт. 

Мне нравился Диван.  Нравилось наблюдать, исчезать, растворяясь в толпе..Языковой барьер -- шапка невидимка, стена звуков, непонятных и пустых, отделяющих от понимания и участия в проиcХодящем. Сродни тому что испытывает ребенок в компании взрослых..и возможно призрак среди живых. Реалии новых далеких стран, стилизованных здесь, вне истории и географии, недоступных и ненастоящих ибо то был не мой, непонятный, не принятый до поры мир. 

Тогда то, в поиске места, вспомнилась мне -- не книга -- книжица -- "Джинн пивной банки". Прочтенная в средней школе, неприметная, разве что свежестью описания ЭТОГО самого быта. Английский школьник из бедной семьи в эмигрантском квартале, в своем мире виадуков и потайных ходов и наблюдательных постов..его мир тоже пах странно..шиш-кебабом, пыльным чердаком, имбирным пивом деда живущего в трейлере во дворе..английский дед грел пиво паяльником и сжег мальчишкины кеды. Он нашел пивную банку в которой спал Джинн..и открыл. Джинн Абу оказался ленивым дураком, и исполнял желания с точностью до наоборот..кроме пожалуй желания поесть. Это стало прямо таки аллегорией моего существования на Диване первые полгода..за невозможностью понять новую жизнь на слух, оставалось пытаться ее распробовать..помню разочарование зимней клубники, красивой и безвкусной, и сдобное печенье в пекарне Левинсона -- из какого-то общеевропейского идиллического детства. 

Многое в новом быте было удивительно знакомым, хоть и неизвестным..Удивил старорежимный уличный уют, Рождество, тепло, ощущение горящего очага где-то рядом. В Городе моей памяти -- улицы, проспекты, площади были нежилыми.. Серо-буро-каменные в своем великолепии словно в броне, неприступные -- дома-истуканы, дома-корабли, дома-танки, жизнь в них теплилась где-то глубоко внутри, в дворах-колодцах и за тяжелыми обитыми дверьми на цепочках..Даже памятники грозили кулаками.. вечный огонь, вечный культ смерти, войны, вины, казенного дома..весь город был таким, плюс минус старой красоты на новые районы..Здесь же, вдали от делового центра, не было ни мании величия ни угрозы ни дух захватывающего благородства линий....все просто и утилитарно, провинциальная жизнь открытых дверей и окон, жизнь, также органично выплескивающаяся из окон на улицу как и входящая в них..

Именно в этой непрерывности быта и был совсем новый уют..не уют бомбоубежища -- уют спокойствия, не-предчувствия наконец гражданской войны...Питер был для меня кумиром, это неразделенная любовь..его непокой и его неуют -- в моей крови. А этот город стал мне другом, здесь я дышу..Так прошел год, туман рассеялся, в звуках вдруг всплыли слова -- эволюция, сделав виток или просто пошутив, оторвала меня от Дивана и понесла куда-то дальше на север..Но раз в пару лет я опять на Диване, гуляю, глазею, ищу..Джинн Абу, джинн пивной банки -- ленивый и добрый и пьяный джинн третьего класса и третьего мира..где-то здесь спящий. 

Синдром Стендаля

"Как хорошо с приятелем вдвоем..сидеть и пить простой шотландский виски.."

У меня есть друг. Нас уже лет 15 роднит тяжесть на подъем и прочая обломовщина за которую любят записать то в хамы то в снобы..Близкая душа хоть видимся мы редко. Люблю с ним выпить раз в сто лет, подпеть чему-нибудь вдвоем, поймать на слове..Повезло мне с ним. А еще мне везет на разное несуразное. Моему отцу тоже. Вот например, о головах:

В детстве у отца на глазах разрушили Греческую церковь..Помнит как смотрел на это, завороженный, и как с ударом черного ядра и облаком пыли под ноги ему скатилась голова ангела..Он, мальчишка, сХватил голову и что было духу помчался домой. Голова-трофей была спрятана под кровать, где ее и нашла моя бабушка..Бабушка не была ни набожной не атеисткой, но голова вызвала в ней суеверный ужас и была со скандалом снесена на помойку..

Много позже, в мастерской, подвыпив со скульптором, он получил в подарок гипсовую голову римлянина. Голова была великолепна, но нести ее домой было не в чем кроме как в авоське.. Так, с римской головой в авоське, нетрезвый и гордый, и пошел он домой по Невскому. Где был задержан как вандал свинтивший голову скульптуре в Летнем саду..объяснять что голова в авоське -- гипсовая, а в Летнем (тогда еще) мраморная, пришлось уже в отделении. Спас тот же скульптор, подтвердив что голова не краденая..Отпустили, и даже голову вернули. Однако дед мой, увидав голову заявил что та как две капли воды похожа на его ненавистного отчима Виктора, и что римского гипсового Виктора он в доме не потерпит..Так пропала вторая голова. 

Голова сама по себе, вне тела, живого ли, мраморного -- удручает. Голова профессора Доуэля, Берлиоза, Всадник БЕЗ головы. Бесконечные оды и памятники Потерянной Голове, в честь влюбленных и умалишенных - в рифме, вождей и ангелов - в камне и бронзе..Мини-голова Чингиз Хана на полке и метровая бронзовая голова Маяковского в антикварной лавке на чужбине..Неподъемная, неуместная здесь, красивая -- не сдвинуть, не пройти, не отойти -- вечная память Поэту. Секир-башка и Сорви-голова, в пространстве одного безвременья. Как же любим мы терять головы.. Есть такой Синдро́м Стенда́ля — "психосоматическое расстройство, характеризующееся частым сердцебиением, головокружением и галлюцинациями. Данная симптоматика проявляется, когда человек находится под воздействием произведений искусства, поэтому нередко синдром возникает в месте их сосредоточения — музеях, картинных галереях.."

Синдром потерянной головы -- от избытка абсурдно красивого и великого и ужасного -- полумертвые-полуживые в золоченом своем Некрополе -- вечно больные им..

Veronika. First Communion.